seerozha (seerozha) wrote,
seerozha
seerozha

Categories:

ЮРИЙ ТРИФОНОВ: КОНСТАТАЦИЯ СМЕРТИ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА

Оригинал взят у domestic_lynx в ЮРИЙ ТРИФОНОВ: КОНСТАТАЦИЯ СМЕРТИ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА

28 августа исполняется 90 лет со дня рождения советского писателя Юрия Трифонова. Умер он очень давно, ещё не старым, за несколько лет до Перестройки. В Музее Москвы в течение всего августа проходят разные мероприятия, посвященные его памяти, я бы непременно посетила какое-нибудь, но – увы – я сейчас на Кипре, и вернусь только в конце месяца.

Вот и захотелось написать о Трифонове – тем более, что мне всегда нравились его произведения. В мою юность все приличные люди, впоследствии названные «рукопожатными»: работники вузов и НИИ, тогда вполне престижных, кухонные фрондёры, самопровозглашённые интеллектуалы, прочитавшие Гумилёва, напечатанного типографией ВИНИТИ в Люберцах, а возможно, даже и Бердяева, изданного в Париже, - вся эта публика, к которой я не принадлежала просто в силу неспособности к чему-то принадлежать, а так-то мне было страшно интересно, вот все эти граждане, передовые и непростые, - Юрия Трифонова чрезвычайно ценили.

Ценила его и я. Некоторое время назад перечитала – действительно, хороший писатель, большой мастер. Некоторые места просто напоминают стихотворение в прозе – например, начало «Дома на набережной»:

«Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне, кто умер от болезни, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут, превратились в других людей. И если бы эти другие люди встретили бы каким-нибудь колдовским образом тех, исчезнувших, в бумазейных рубашонках, в полотняных туфлях на резиновом ходу, они не знали бы, о чем с ними говорить. Боюсь, не догадались бы даже, что встретили самих себя. Ну и бог с ними, с недогадливыми! Им некогда, они летят, плывут, несутся в потоке, загребают руками, все дальше и дальше, все скорей и скорей, день за днем, год за годом, меняются берега, отступают горы, редеют и облетают леса, темнеет небо, надвигается холод, надо спешить, спешить — и нет сил оглянуться назад, на то, что остановилось и замерло, как облако на краю небосклона”.

«Время и место» (так назывался его последний роман) Трифонова – брежневский Застой. Был бы он столь же популярен и почитаем в условиях свободы слова – большой вопрос. Весьма вероятно, что его бы просто не заметили: ну, пишет чувак о каких-то бытовых дрязгах, перемежая это известиями о гражданской войне и сталинских репрессиях – делов-то! Может, он вообще проходил бы по разряду «москвоведение»: видно, что знал и любил Москву, собирал её исторические предания. Так что советская цензура и чинимые ею препоны и рогатки Трифонову, как и большинству советских культовых писателей, очень сильно помогла. Но это так – проходное замечание.


Юрий Трифонов был замечательный бытописатель. У него нет ни одной самой мелкой детали, выдуманной, а не увиденной в жизни. Всё - совершенная правда. Его герои и ситуации - строго из жизни: да, так, именно и жили. То, что он пишет по истории 20-30-х годов, не кажется сегодня особо интересным, а вот ставшие сегодня историей 70-е годы – это замечательно. Трифонов – великий бытописатель брежневского Застоя.

Уверена: он сам не понимал, чтО он открыл и описал. А описал он ни много-ни мало СМЕРТЬ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА. Он, по существу дела, дал в художественной форме ответ на вопрос: почему пала советская жизнь? Он не дожил до её падения, но он увидел и показал, что советский человек перестал существовать.

Нет, упаси Боже, он не стал антисоветчиком.

Дело обстояло гораздо хуже: он стал - обывателем.

Тип советского человека, странным образом, не противостоит антисоветчику. Антисоветчик (если не по найму западных спецслужб, а по убеждению) – это может быть человек, протестующий против косности мысли, которая царила в СССР эпохи упадка, против атмосферы серости, бюрократизма, жизни по инерции. Так что антисоветчик может быть по душевному складу и направленности мысли довольно близок к эталонному советскому типу – к Павке Корчагину. Подлинной противоположностью советскому человеку является обыватель. Вот он-то и восторжествовал в эпоху, впоследствии названную Застоем. Он-то, обыватель, с радостным гиканьем свалил советскую жизнь. А советский строй не может существовать, опираясь на обывательские массы. Он жив только в том случае, если есть некая критическая масса людей, для которых подлинно «жила бы страна родная и нету иных забот». Пока это было – советский строй стоял прочно, когда не стало – пал. Вот как именно «не стало» и рассказывает Трифонов. Он подробно и обстоятельно показывает «физиологию», как говорили в XIX веке советского обывателя.

Именно поэтому, сколь я понимаю, к Трифонову настороженно относилась советская критика; я читала, что его, на первый взгляд, вполне невинные сочинения, как-то очень трудно было опубликовать. Видимо, литературное начальство смутно ощущало, что в незатейливых историях, рассказанных Трифоновым, кроется какая-то рафинированная антисоветчина. И она там была! Там было показано, что советский человек – умер. И особенно неприятно, что это была – правда. А правда, как известно, это самая обидная вещь, хуже всякой злобной клеветы.

В советской критике считалось, что Трифонов описывает так называемый «быт». Странное такое словцо, не имеющее прямого эквивалента в иностранных языках. Любопытно, что однажды мне привелось прочитать статью о Трифонове в газете итальянской компартии «Унита»; так вот там слово «быт» передавалось как русский экзотизм – «byt». Поскольку я тогда готовилась в переводчики – запомнила. А что там писала про Трифонова – абсолютно не помню.

Тогда, в брежневскую эпоху, этот самый «byt” заполнил всё пространство жизни и всё умственное пространство. Помимо быта просто ничего не осталось. Народ был охвачен лихорадкой жизнеустройства: все что-то доставали, меняли квартиры, делали ремонты, для которых опять-таки с боем раздобывали материалы. Странная была жизнь: потребительские ориентиры – без предметов потребления. Вернее, при их недостатке. Проносились потребительские поветрия: то вдруг всем требовались ковры. То – хрустальные люстры. А потом вдруг по самое не могу всем тёткам захотелось иметь «брюлики» - мелкие такие и совсем не красивые, но - бриллианты. И всё это нужно было не просто купить, а изловчиться и – достать. Впрочем, у западного обывателя в условиях товарного изобилия забот не меньше: ему нужно изловчиться и достать деньги.

Но эта предметная среда – возможно, и не главное. Вернее, главное она у совсем простых. Вроде тёти Нины – соседки моей подруги, вороватой буфетчицы. Та гордилась: «Приду домой, сяду на диван, под ногами у меня ковёр, перед глазами «стенка», на «стенке» - хрусталь. Сижу себе – ну как королева!».

Народ позамысловатее – научные работники, всякого рода руководители – от школ до министерств – те были охвачены, так сказать, организационным жизнеустройством (не забывая, впрочем, и о предметном). Продвигали себя и своих детей и родственников, устраивались в департаменты по протекции. В те давние годы я иногда бывала с родителями в совминовском пансионате под Москвой. Там проводила уик-энды и праздничные дни средняя номенклатура. Кое с кем привелось познакомиться. Меня поражала та непрерывная включённость родителей в дела взрослых уже детей, постоянное их, детей, жизнеустройство. Касалось это, впрочем, на 90% мальчиков; к карьерам девочек всерьёз не относились. Но уж о мальчиках пеклись вседневно: отслеживали продвижение, куда-то звонили, с кем-то связывались и узнавали ценную информацию…

Об этой жизнеустроительной возне обстоятельно и хорошо рассказывает Трифонов. Вот повесть «Обмен», ставшая, наверное, уже классической. Героиня, переводчица, долго, упорно и изобретательно протыривается на желанное и выгодное местечко в некую организацию, выдуманную Трифоновым и являющую собой причудливый гибрид ВИНИТИ и Торговой палаты. И мужа своего она с помощью родственников проталкивает в какое-то НИИ, что вызывает семейный скандал: туда же метил какой-то парень из родственного семейства.

Что они там делают – в этих своих НИИ-департаментах? В сущности, это не важно: что велят, то и делают - они живут не этим. Не тут центр их интересов. Он – быту. Они покупают чешскую тахту или кофточки в ГУМе, как героиня «Обмена»; кому больше повезло в жизни – даже и антикварную мебель раздобывают, как герой «Дома на набережной» в самой первой сцене. Они меняют квартиры, как герой «Обмена» или друг и начальник героя «Другой жизни», историк, работающий в соответствующем НИИ.

Сам герой «Другой жизни», тоже историк, какой-то странный, недотёпистый, несовременный. Он не интересуется ниишными интригами, просто как-то их не видит, страдая своеобразным социальным дальтонизмом. Он интересуется – вы не поверите! – историей. В результате ничего не добивается: даже диссертацию защитить не может, не говоря уж о квартире в престижном районе или заграничных поездках.

По советским литературным канонам, он должен был вступить в борьбу с «дельцом от науки», конформистом и проходимцем Климуком (фамилия начальника). Тогда вышло бы настоящее произведение социалистического реализма. Но Трифонов органически не умеет выдумывать. И его герой ни в какую борьбу не вступает, разве что позволяет себе полупьяные критические выкрики на поминках, что более глупо, чем смело. Побеждает Климук, в своё время призывавший: «Давайте сколотим свою группку, свою кликочку, свою маленькую уютную бандочку». В результате он пришёл к советской мечте: квартира на Калининском проспекте и поездки за границу. Любопытно, что жена того самого неудачливого историка, чьими глазами показаны все события, не критикует Климука, а просто считает – ну, бестактным что ли, потому что он со своей супругой чересчур уж много хвалится. «Ну хорошо, изловчились, но имейте же чувство такта, не хвалитесь на всех углах», - рассуждает она.

То есть что? В 70-е годы уже вполне сформировалась и овладела массами (пока лишь «продвинутыми») мысль: подняться к социальным вершинам, продвинуться в жизни можно только интригами, недостойной вознёй, «бандочками», но никак не талантом и трудолюбием. Эти совковые ценности – вообще смешны и нелепы. Успех – дитя интриг, знакомств, изворотистости. Это общее, необсуждаемое, мнение. Только вот тыкать в нос свои успехи окружающим лузерам не надо.

Такова была господствующая психология эпохи Застоя. Вполне крепкая и сформированная. Старуха – свекровь героини, участница Гражданской войны – призывает думать о деле, а не об интригах, зарплатах и т.п. Но что со старухи возьмёшь, она и так всех «достала» своим занудством.

Проталкивается к лучшей жизни и герой «Старика» - работник Минвнешторга. Тот, действуя по своему принципу - «до упора», выцарапывает у жизни высшее тогдашнее благо. Какое? Известно какое – поездку в «длительную командировку» за границу. «Длительной командировкой» называлась поездка на несколько лет работать в посольстве, торгпредстве или иной советской зарубежной конторе. Это по тогдашним меркам считалось апофеозом даже не карьеры – судьбы. Этот герой по фамилии Кандауров кажется мне одним из удачнейших; возможно, потому что мне вспоминаются такие персонажи в жизни – по моей недолгой работе в Минвнешторге в начале 80-х.

Важным центром, вокруг которого вращалась жизнь, была недвижимость. Впрочем, слово такое распространено не было. А идея – очень даже была. Так вот история, описанная в «Старике», - это свара за дачку в кооперативном дачном посёлке старых большевиков. Сейчас риэлторы называют такие посёлки «стародачными»; они высоко ценятся на рынке за большие лесистые участки. Интрига современной части (есть там и часть историческая) романа «Старик» состоит в том, кому дадут , вернее, продадут, участок с домиком-развалюшкой, оставшийся от какого-то умершего владельца и перешедший в собственность кооператива. «В борьбе за это» кипят страсти и разворачиваются интриги. Здесь концентрируется энергия вполне достойных советских людей.

Тут требуется некоторый исторический комментарий: в СССР не было частной собственности на землю, собственность была либо государственной, либо колхозно-кооперативной. Соответственно и вся земля дачного посёлка принадлежала кооперативу. Потому и кооперативные дачи не были в свободной продаже. Внешний человек мог быть при некоторых условиях принят в кооператив, и тогда ему дозволялось купить у бывшего хозяина дом. Но только дом: земля по-прежнему была кооперативная; нельзя было, например, отрезать и продать пол-участка, как это делают сегодня. Кооператив, в лице собрания или правления, мог рассмотреть кандидатуру и принять или не принять нового члена. Требовалось непременно учитывать, имеет ли отношение претендент к организации, учредившей кооператив. Таким образом оберегалась некоторая социальная однородность обитателей стародачных посёлков. Плотина была прорвана лишь в начале 90-х. Пришлые, конечно, оказывались в стародачных посёлках и при советской власти, но не так просто и не слишком часто. Я сама живу в одном из подобных посёлков и знаю эти порядки.

В романе Трифонова наследники «красных партизан» (так назывался посёлок, прототипом которого является Серебряный Бор), а также пришлый шустрый внешторговец изо всех сил бьются за недвижимость. А как он презирает неудачников, лузеров жизненной схватки: всех этих убогих «пенсов» из правления кооператива «Красный партизан», учителя физкультуры, трусящего под дождём к троллейбусу – всю эту социальную мелюзгу, которую он про себя зовёт «замухрышками». И от них, от их убогого голосования, зависит, получит ли он свою недвижимость. Вот если бы он мог каждому подарить по дублёнке или хотя бы по рубашке от Пьера Кардена – рассуждает внешторговец, - тогда бы, конечно, всё прошло бы как надо.

В сущности, он далеко не богат: десяток дублёнок – вообще-то не запредельная цена для человека со средствами. Но важно не сегодняшнее твоё экономическое положение – важна направленность мышления. А положение – подстроится. Кандауров уверен: дублёнкой можно купить любого. А кого нельзя – тому надо прибавить ещё рубашку от Пьера Кардена. Мышление у Кандаурова вполне буржуазное, с уклоном в социальный расизм. Мне сравнительно недавно довелось писать о моде на социальный расизм, а возник-то он – вон когда, из какой временнОй дали к нам пришёл. Я уж давно говорю, что корень всех уродств нашего времени – там, в Застое.

По иронии судьбы вся возня в посёлке «Красный партизан» оказывается пустыми хлопотами: землю забирают под дом отдыха, дачки пойдут под снос, а активный внешторговец, похоже, тяжело болен и не поедет в длительную командировку, которую добыл борьбой и интригами.

Жизнь и отцов (старика и его бывших соратников), и детей, взыскующих недвижимости и тёплых местечек – всё приходит к мало вдохновляющему концу. Всё рассыпается в прах, вырождается - вроде как в «Господах Головлёвых».

Старики с грустью смотрят на суетящуюся молодёжь, но – ничего не осуждают, просто не понимают нынешней жизни. У Трифонова два выразительных старики – Летунов из «Старика», участник Гражданской войны, и дед героя «Обмена», старый революционер, осуждённый при репрессиях 37-го года, отсидевший, реабилитированный, вернувшийся; герой застал его в ранней молодости. Ситуация - как в поэме Некрасова «Дедушка»: там возвращается бывший декабрист. Но в отличие от некрасовского дедушки – судии и светоча, дедушка из «Обмена» никому не нужен и неинтересен: то, за что он когда-то боролся и страдал, - всё это забыто и поглощено бытовой вознёй. Более задорно ведёт себя старуха из «Другой жизни», но это свойство характера и темперамента, а по сути она – устарела и мудрость её и её покойного мужа смешна и нелепа.

Несомненно, в советской литературе о мещанстве как явлении и психологии обывателя писали многие – от Маяковского до Зощенко и далее, как говорится, по всем пунктам. Но там были какие-то особые персонажи, носители обывательского сознания. Они однозначно были объектом критики, их высмеивали, критиковали. («Страшнее Врангеля обывательский быт»).

У Трифонова – иное. У него обыватели – ВСЕ. А раз обыватели все – значит никакого обывательского сознания и нету вовсе. Ведь нечто существует только в противопоставлении иному. Берёза существует только потому, что есть осина и ёлка. А не будь их, существуй на свете только берёзы, они бы немедленно перестали быть берёзами и были бы просто деревьями, и больше ничем. Точно так и с обывательским сознанием. Если такое сознание у всех, значит, это просто нормальное сознание нормального человека – и больше ничего. То есть такая стала норма.

Трифонов прекрасно описывает эту норму. Его герои по уши погружены в быт, в какие-то склоки, свары – отношения. Равным образом на работе и дома. В НИИ кто-то с кем-то не разговаривает, кто-то кого-то подсиживает, кто-то формирует свою «кликочку»… ДОма ссорятся невестка со свекровью, тёща уедает зятя, даже за праздничным столом недружелюбно пикируются две интеллигентные женщины-родственницы.

Вероятно, таков стиль эпохи – бытовой. Собственно, это и понятно: когда нет больших идей и больших целей – на первый план выходит обывательское в обывателе. Каждый руководитель знает: когда коллектив не достаточно загружен работой, когда нет интересных занятий, какого-то развития – тут же возрастает накал склок и интриг.

Трифонов и сам оказался захлёстнутым этой бытовой стихией, сам попал во власть этого стиля. В те же годы он написал книжку о народовольцах – «Нетерпение», она вышла в Полтизидате в серии «Пламенные революционеры»; так что изображать Трифонова чуть ли не диссидентом и жертвой режима не надо: нормальный был советский писатель, вполне респектабельный, успешный, как сказали бы сегодня. О народовольцах, понятно, можно было написать по-разному. Например, сочинить идеологический роман – с теоретическими спорами, да хоть с философскими снами. Но Трифонов верен стилю эпохи: он пишет чисто бытовой роман с бытовыми же склоками и «отношеньками».

Кто-то наверняка скажет: нормальные люди во все времена живут бытом и «отношеньками». Это не так! Эпохи бывают более бытовые, когда в центре интересов частная жизнь, и «надбытные» - когда более интересна «большая» жизнь. Так вот в брежневскую пору произошло выраженное смещение интересов к быту. А других интересов попросту не осталось.

Оставшуюся от забот по жизнеустройству энергию трифоновские герои пускают на «культурные интересы»: увлекаются мистикой, устраивают спиритиеские сеансы. Действительно, в те поры в интеллигентской тусовке всё это вошло в большую моду. В этом были элемент всё той же фронды: на работе я бубню прописи советского агитпропа, а на досуге увлекаюсь творениями Блаватской или кручу тарелочки. Это очень верное наблюдение: в 70-80-е годы вошли в моду гороскопы, описания характеров по знакам зодиака и т.п. Всё это переписывалось, перепечатывалось на машинке на папиросной бумаге, с огромным интересом прочитывалось. Особенно, конечно, это было распространено в НИИ, где не надо было «гнать план» и жизнь была не слишком обременительной и обязывающей.

Ещё вот что любопытно. Трифонов постоянно возвращался к одним и тем же темам, характерам, сюжетным поворотам. Ещё учась в Литературном институте он написал роман «Студенты», он открывает первый том его четырёхтомника. Роман тогда (в 1950 г.) имел большой успех и даже получил Сталинскую премию, впрочем, третьей степени.

В «Студентах» описан его собственный студенческий опыт; правда, там институт назван педагогическим, а учился Трифонов в литературном. Главный герой, его зовут Вадим, критикует своего однокурсника и друга детства и прямо-таки вступает с ним в борьбу с привлечением комсомольской общественности. За что же? За то, что его друг Сергей – карьерист и думает только о построении собственной карьеры, чтобы «пробиться», т.е. вылезти наверх, а совсем не об общих успехах коллектива и даже не о сути своей будущей профессии, которой вообще не планирует заниматься. Современному читателю, особенно прошедшему какие-нибудь тренинги успеха или начитавшемуся литературы о постановке и достижении цели, чем нынче завалены все книжные лавки, так вот нынешнему читателю даже трудно понять: а что не так в поведении Сергея? Как по-другому-то бывает? Но тогда люди мыслили принципиально иначе. Не все, но – многие. По сюжету романа, первоначально Сергею удаётся не обнаруживать своих карьерно-эгоистических интенций, он получает именную стипендию, его выдвигают, он популярен на курсе. Но потом оказывается, что он мелкий эгоист да к тому же соблазнил девушку и списал часть своего реферата у какого-то аспиранта. Сергей разоблачён, хочет от стыда куда-то сбежать, но товарищи убеждают его возвратиться в родной коллектив и, так сказать, делом искупить свою вину. Сергей так и поступает; можно надеяться на его перевоспитание.

Одновременно с разоблачением Сергея разоблачается ещё один карьерист и мелкий эгоист – профессор Козельский. Тот всю жизнь только и делал, что строил свою карьеру, а преподавал формально, без души, без любви к делу и студентам. Взялся руководить научным студенческим обществом, а вышло скучно и неинтересно. За это его критикуют и комсомольцы-студенты, и партийная организация вуза. В результате он от греха увольняется, не дожидаясь, пока выгонят. Вероятно, Трифонов в свою студенческую юность наблюдал всякого рода изобличения и проработки, которые проходили в вузах в рамках т.н. «борьбы с космополитизмом и низкопоклонством».

Главным антагонистом профессора-карьериста выступает декан факультета, знавший его ещё гимназистом, до революции. Любопытно, что разоблачителями карьеристов, молодого и старого, выступают их друзья детства: Платон мне друг, но истина дороже; высшие принципы важнее дружеских чувств и принципа «своих не сдаём». Такая жизненная позиция диаметрально противоположна «кликочке» и «бандочке».

В сущности, тут разыгрывается базовый конфликт классицизма: борьба личный чувств и привязанностей и «долга» - высших принципов.

Прошло четверть века. И Трифонов до некоторой степени возвращается к темам и персонажам своей юности. Героя «Дома на набережной» зовут так же, как героя «Студентов» – Вадим. Мне кажется, это не случайно: имён что ли не хватает? Он тоже учится в неназванном гуманитарном институте. Но он – другой. И другим, как я понимаю, его сделало время. Не то, в которое он жил, а то, в которое писал Трифонов. Вадим-2 – не герой классицизма, он аккурат тот самый обыватель и карьерист, каких разоблачал и громил Вадим-1.

В детстве Вадим-2 жил в замоскворецкой коммуналке возле легендарного Дома на набережной. Жил и смертельно завидовал обитателям того громадного серого дома – уродливого творения Иофана. Он ходил в гости к своим одноклассникам из этого дома, ел там редкий по тем временам торт, играл недоступными себе игрушками и – завидовал. И копил силы для социального реванша. И – достиг. Стал известной фигурой в научном мире, директором института. А тот приятель детства, которому Вадим-2 смертельно завидовал, - спился, пал на дно и работает грузчиком в мебельном магазине. В этом есть своя жизненная правда: дети руководящих семейств часто оказывались «несамоходными» и быстро «сдувались», как только начальственные отцы уходили с должности, а то и вовсе из жизни. Тогда ведь нельзя было оставить сыну банк или корпорацию. Мне даже часто кажется, что вся возня приватизации была затеяна, чтобы обеспечить детей. Вернёмся, впрочем к Трифонову.

Вадим-2 – изначально обыватель: эгоист, карьерист, стремящийся к благам и должностям. Переменил знак и критикуемый профессор. Он, напротив, человек скорее идейный, студенты его любят и готовы заступаться за него, сочиняют даже какие-то петиции. Но Вадим-2 старается устраниться, ведь кто знает, как обернётся дело: вдруг повредит карьере? Стремясь держаться подальше от опального профессора, он даже бросает девушку, которую любил. Вернее как бы любил, потому что по-настоящему он любит только свою карьеру и свои удобства.

И вот что интересно: Вадим-2 не рисуется отрицательным героем, вовсе нет. Он – нормальный. Как все. Автор изображает его с сочувствием. «Относится с пониманием», как принято говорить сегодня. Вадим-2 вполне впитал в себя Время – время своего литературного рождения – 70-е годы, брежневский Застой. Так всегда происходит с литературными персонажами, даже если они из эпохи Ивана Грозного или античности.

Как было на самом деле? Вероятно, как и всегда – по-разному было. Однажды мне привелось задать этот детки-наивный вопрос – «Как было на самом деле?» - другу детства Юрия Трифонова детскому писателю Михаилу Коршунову. Я встретилась с ним в 1991 г. в незадолго до того организованном музее Дома на набережной; я зашла полюбопытствовать, а он там сидел.

Мы разговорились, в т.ч. о Юрии Трифонове, он мне кое-что рассказал о детстве в Доме на набережной. Отец Коршунова был, если я правильно запомнила, каким-то деятелем внешней торговли. Я была даже звана в его маленькую квартирку в многоэтажке на Калининском проспекте. Там я познакомилась с его женой, бывшей девочкой с того двора; они потом написали вместе книжку про Дом на набережной. Так вот Михаил Коршунов настаивал: никакого классового и социального антагонизма между детьми обитателей Дома на набережной и жильцами соседних коммуналок – не было. Вот не было – и всё тут. Все вместе учились, вместе играли, и люди ценились по их личным достижениям и талантам, а не по родительским заслугам. Кто во что одет, у кого что есть – на это как-то не обращали внимания, не было это в центре интереса.

Допускаю, что так оно и было. Я помню, моя бабушка в раннем детстве внушала мне: гордиться надо своими достижениями, а не родительскими заслугами; не вещами, а – знаниями и умениями. Это были 60-е годы, к тому же провинция – Егорьевск. А в 70-е, да ещё в Москве, уже подспудно формировалась «элита», «свой круг», «мой/не мой уровень». И острая жажда … чего? Да всего! Недвижимости, поездок, шмоток, тачек.

«Старики», грезившие о всемирном братстве, общем дружном труде, шедшие ради этого в ссылки и на каторгу – проиграли вчистую. Обывателю проиграли. Он-то, обыватель, и свалил построенную «стариками» - советскую – цивилизацию.

Он, обыватель, разросся и заполнил собой всё пространство жизни именно в 70-е. Об этом замечательно рассказал советский писатель Юрий Трифонов. Хочешь понять брежневскую эпоху – читай Юрия Трифонова. Жаль, что молодёжи он кажется нудным и «ни о чём». Очень даже «о чём»: о том, почему Советский Союз пал в зените своей силы и без единого выстрела.
Tags: Брежнев, СССР, застой, книги
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment